frau_zapka (frau_zapka) wrote,
frau_zapka
frau_zapka

  • Music:

Тридцать лет в собачьем вальсе

раневскаяКак-то давным-давно, еще до первой мировой войны нашла я в мамтусином альбоме одну фотографию. К сожалению, у меня ее сейчас нет под рукой (все заботливо сгинуло у мамтуса в точке сингулярности), но я постараюсь описать вручную.

Фотография черно-белая, начала 70-х. На ней изображена усердная девочка (спиной к фотографу), в косичках и школьной форме, сидящая за пианино, держа осанку. Сбоку наблюдается мамтус в профиль – сидит, облокотившись на край пианино (на деревяшку, где кончаются клавиши), тоскливо подпирая пятерней левую щеку. Лицо этого юного мамтуса выражает такой пышный букет чуйств, что даже случайному зрителю открывается вся горькая правда о ее музыкальной судьбе.

Мамтус на упомянутой фотографии исхитряется одновременно дремать, подавляя зевоту, злобно сверлить глазом несчастную ученицу и прислушиваться к ужасающим звукам якобымузыки, исторгаемой старательными руками…
Очень характерная фотография, и несомненен талант неизвестного фотографа, который подкрался и запечатлел.

Мамтус никогда не имел страсти к пианизму. Однако природа учинила злую шутку: у мамтуса обнаружился недюжинный музыкальный слух.

Обрадованные родители тут же решили вывести дочь в люди и подошли к делу с размахом. Поэтому в комнате у нее завелось не какое-то там пианино «Кузбасс» мебельной фабрики «Заря», а целый увесистый рояль. Он занял все помещение, вынудил мамтуса гнездиться по углам и стал вечным укором совести.

Из музыкальной школы мамтуса регулярно гнали в шею за хулиганство и похабные гаммы. Родители же снова и снова волокли ее на каторгу, где невинное дитя было изводимо сушеной Викторией Окоповной (мамтус никогда ее не забудет!) Снова и снова жестокая судьба возвращала мамтуса в объятия чорного рояля. Год за годом мамтус тоскливо смотрел в окно на вожделенные овраги и подворотни, сидя над этюдами некоего Черни, зануды, которого в жизни волновала лишь беглость пальцев.

Лишенный детства мамтус усиленно отлынивал от рояльных практик, поэтому бабушке с дедушкой приходилось воздействовать. Дедушка пугал мамтуса: «бросишь музыку – пойдешь в маляры». Поэтому мамтусу до сих пор кажется, что маляры – это самое дно морального разложения, в отличие от жуликов к примеру, или наемных убийц.

Страшное малярное будущее несколько умерило отвращение к роялю. Так в 14 лет очутился мамтус в музыкальном училище. Где у нее все-таки проснулась какая-никакая любовь к музыке, за что мамтуса незамедлительно прибили к местной доске позора  «…а завтра родину продаст»: мамтус пристрастился к джазу.

Но тут наступили новые времена, когда пешие и лешие, кочевые и оседлые, бедные и богатые затеяли учить детей музыке. Мамтус тут же почуял прибыль и не отходя от кассы, то есть от училища, стал преподавать фортепиано детишкам, а для пущего дохода взялся аккомпанировать кордебалету местного театра.

Несмотря на то, что классическую музыку мамтус с грехом пополам возлюбил, с оперой вышел конфуз. Работая в театре, мамтус имел право свободно посещать представления оперы и балета, и однажды взял да и посетил. Ведь не на кого-нибудь замахнулись местные театралы, а на самого Россини! А может, на самого Беллини! Или кто их там разберет, на самого Пуччини!

Свежая непосредственность исполнения, могучие пролетарские сопраны и либретто на башкирском языке так подкосили поразили мамтуса, что она решила навеки сохранить их в сердце. И чтобы сберечь впечатления нетронутыми, мамтус больше никогда, никогда, никогда не посещал оперу.

И вот, покончив с училищем, а потом еще с каким-то музыкальным заведением (но консерваторию мамтус отрицает!), свежеиспеченная учительница вышла на свою виа долороса. Робкие ростки любви ко всяким чайковским быстро увяли. Начались серые будни.

Ученики мамтусу доставались всякие: большие и маленькие, веселые и грустные, мордовские и узбекские.  Общим у них было только одно – они не имели ни слуха, ни голоса, ни стыда ни совести ни малейших способностей к музыке. Но и это еще ничего!
Вы не поверите, каким жестоким испытаниям подвергаются учительницы музыки! Мамтус рассказывает об этом срывающимся голосом, а ведь минуло много десятков лет со дня завершения ее музыкальной карьеры.

Самое страшное ее воспоминание – это как все ученики в едином порыве, едва только научившись различать ноты, поголовно и немедленно желали разучивать полонез Огинского. Хоть тресни.

И вот представьте себе – у мамтуса бывало по несколько десятков учеников одновременно – как половина из них остервенело выколачивает из пианин пронзительные звуки, от которых восстает из мертвых сам пан Огинский и тут же снова испускает дух в страшных корчах. И так по пять раз на дню.

Бедный мамтус! Даже сейчас, едва заслышав это нежное произведение, она начинает ходить по потолку.

И тут я позволю себе лирическое отступление. Меня мамтус берег от всякой музыки и с детства всячески внушал к ней отвращение. И, казалось, преуспел. Я неуважительно относилась к нашему фамильному пианино, халтурно вытирала с него пыль и пропадала в художке (это тихое занятие мамтус одобрял).

Но наша художка не была просто художкой, а была школой искусств. И как-то раз там меня подстерег перст судьбы в виде стоящего на дороге аккордеона (если вы путаете его с баяном, то я вас немедленно презираю), я взяла его в трепетные руки и даже выжала из него что-то эдакое. В ту же секунду меня пронзила такая страсть к этому инструменту (облезлый, с драными мехами, он валялся в коридоре, ожидая выброса), что пробегавшая мимо учительница (по классу аккордеона, судьба же) скоропостижно записала меня к себе. Между прочим, мне шел уже 15-й год, приличные дети к этому моменту уже люто ненавидят музыку.

Когда об этом стало известно, мамтус немедленно лишил меня наследства. Но я была тверда. Мне купили мощный аккордеонище на радость соседям, и я принялась одолевать пятилетку за три года, так как нужно было закончить музыкальную вместе с обычной школой. И вот меня не миновала чаша сия, и однажды я взялась извергать из своего инструмента… правильно! Полонез Огинского.

Именно тогда мамтус и зарубил меня топором поведал мне поучительную историю о полонезе.

Возможно, зловещий полонез «Прощание с Родиной» вынудил мамтуса в нежном возрасте распрощаться с родным домом и пуститься в странствия. Хлебная музыкальная профессия позволяла ей устраиваться где угодно, так что мамтусиных музыкальных жертв и по сей день можно встретить повсюду на просторах БССР.

Но и Дальний Восток, и Кавказ, и Сибирь тоже хотели играть полонез, нигде не знал мамтус спасения. Более того, после полонеза детишки чувствовали такой прилив сил, что все до единого норовили приобщиться к Лунной сонате и «К Элизе». Так что если вы хотите привести мамтуса в легкую ярость (например, перед походом в жилконтору) сыграйте ей отрывок из «Элизы».

Музыка сгубила осияла всю мамтусину молодость. А уж каких повидал мамтус учеников! Теперь ее ничто уже не удивляет в этой скушной жизни.
В одном поселке юные пианисты все как один были покрыты оживленными вшами. В другом мамтусу довелось обучать девочку, у которой было по шесть мощных пальцев на всех руках. В третьем пианино не было вовсе, а взамен него имелся аккордеон, который значительно превышал вес и размер самого мамтуса… Безумные родители, которые требовали «научить сыночку всему бетховену сразу», ученики, говорившие на неизвестных языках, хоры юных пионеров, от которых у роялей подгибались ножки, уроки сольфеджио, от которых у мамтусов подгибались ушки…

Теперь вы понимаете, почему мамтус так берег вашу Цапу от музыки? Потому что музыка – это боль и страдание! Когда вместо Дебюсси от тебя требуют «два веселых гуся», трудно сохранить смирный характер. Когда соседка три недели упорно делает одну и ту же ошибку в Венгерской рапсодии, трудно удержаться от нанесения побоев (мамтус терпел-терпел, потом взошел на верхний этаж, где и проклял соседку до седьмого колена). Когда лучшая подруга фальшиво напевает «миллион алых роз», нужно мило улыбаться, а не перерезать ей глотку...

Пианино долго преследовало нас, кочуя за нами в контейнерах по необъятной родине и назойливо ошиваясь в гостиных. Но в конце концов мамтус все же решился, сосватал его суровым фермерам и злорадно смотрел в окно, как грубые грузчики волоком тащут его в грязный фургон…

Но опустевшее свято место у нас тут же занял мой аккордеон, тот самый, обсыпанный бриллиантовой крошкой про который я уже писала. И хотя размеры его были куда скромнее, по мощности звучания он не уступал органу собора св. Стефана. И только тогда мамтус смахнул непрошеную слезу о вежливом и благонравном полированном пианино.  Но уже было поздно!

Так в нашей семье закончилась фортепьянная эра и началась тревожная эпоха аккордеона. История закрутилась в спираль.
Tags: личное, мамтус
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments